СВЕЧА НА ВЕТРУ

Архимандрит Георгий (Шестун) на Святом Афоне

Мне этими летними днями, когда шли дожди и приходилось сидеть дома, вспоминалось многое – в том числе и об этом священнике, архимандрите Георгии Шестуне (26.06.1951–19.09.2022), который так сильно повлиял на мое воцерковление.

Хочу поделиться с вами воспоминаниями, связанными с эпохой, которая не только для меня, но и для тысяч и тысяч людей наших оказалась временем вхождения в храм Божий.

Вспомню и храм Ильи Пророка в Заволжье, в селе Подгоры, где теперь Свято-Ильинский женский монастырь.

Чем больше я узнавал отца Евгения (ибо так он звался, прежде чем стать архимандритом Георгием, членом РАН, доктором педагогических наук), тем больше поражался его деятельной энергии, новым начинаниям, которые он предпринимал. Причем эти начинания, как правило, доводились до завершения, воплощались в жизнь.

И если в жизни Ирины (его супруги, впоследствии ставшей настоятельницей Заволжского Ильинского монастыря игуменьей Анастасией) слились воедино физик и лирик, то в нем воедино слились педагог и священник. Думаю, он от рождения был предназначен для учительства, и, став священником, он лишь развил этот свой дар, врученный Господом.

Думаю, он от рождения был предназначен для учительства, и, став священником, он лишь развил этот свой дар, врученный Господом

Встречал я мнения о нём, что он слишком заботится о преуспевании в делах земных, тогда как первая и главная обязанность священника – быть молитвенником.

Не думаю, что это абсолютная истина. Ведь каждый священник имеет свои особенности характера, свою человеческую индивидуальность. У одних обнаруживается склонность к молитвенному предстоянию перед Господом, другие проявляют себя и в иных ипостасях – музыке, литературе, общественной жизни. Разумеется, при том, что, прежде всего, они остаются священниками.

Очень многое зависит от времени, в котором мы живем – оно неизбежно накладывает свой отпечаток на жизнь и деятельность человека в выбранной им профессии.

Время, которое выпало на долю священства в последней четверти ⅩⅩ века, было временем выхода Церкви из той ограды, в которую ее загнали гонители Православия и всех иных религиозных конфессий. Особенно жестоко советская власть обошлась именно с Православием.

Но вот пришла пора возвращения к истокам, к родному, русскому, что от века составляло фундамент существования России как государства, вело ее к победам и над внешним врагом, и над внутренним.

При всей драматической, а порой и трагической ломке во время так называемой Перестройки и краха коммунистической идеологии, которые и привели к крушению СССР, как великой державы, новое время дало и неожиданный для многих положительный результат – Церковь Православная вступила на путь возрождения, оправдания и почитания всех тех подвижников, которые пролили кровь за Христа, стали той почвой, на которой вновь взошла непобедимая вера.

По образному выражению митрополита Симферопольского и Крымского Тихона (Шевкунова), вся наша страна стала тем антиминсом, на котором и встала опять во всем своем величии и красоте Церковь Православная, Московская и Всея Руси.

Кем только не пришлось быть православному священнику в это время. И прорабом, и экспедитором, и строителем, причем овладеть этими профессиями всерьез, потому что тут подстерегали десятки ловушек, в которые и попадали порой наши батюшки. Часами приходилось высиживать в приемных новоявленных начальников, среди которых попадались и откровенные хамы, дорвавшиеся до власти. Приходилось выстраивать отношения и с самыми высокими начальниками, которые вели войну не только за свое место, но и между собой, используя порой и жестокие «разборки».

Мы многое теперь знаем о 1990-х – одни их называют «лихими», другие – «неизбежными», «переходными», а иные и просто «преступными».

Но, как бы их ни называли, сквозь них предстояло пройти и нашему духовенству – начиная от Патриарха и кончая сельским священником.

Отцу Евгению, как и многим его современникам, тоже пришлось пройти сквозь горнило выпавших этому поколению испытаний. Были, разумеется, и промахи – куда же без них первопроходцам.

Отцу Евгению, как и многим его современникам, пришлось пройти сквозь горнило выпавших этому поколению испытаний

Но его воля, его вера помогли ему в самые тяжкие дни, и он справился и с болью, и с нанесенными ударами – иногда справедливыми, чаще – нет.

Он оказался среди тех священников, которые сумели выйти и за ограду Церкви и там проявить свои способности организатора, строителя в самом широком значении этого слова. Сумел быть и молитвенником, созидателем внутри своей церкви, своего прихода, духовным наставником своих последователей. Одни из них прошли с ним путь до его кончины, другие свернули, ушли в стороны, порой неожиданные и странные. Но во всех случаях – как храня верность делу, к которому он был призван, так и перенося клевету, обвинения в карьеризме, например, – он сумел выстоять, памятуя о пути тех святых, которым усиленно молился в особенно трудные для него дни.

На Афоне

Запомнился мне эпизод из его служения, когда он пригласил меня к себе в село Подгоры, в Жигулевских горах, где ему, по благословлению владыки, дали для восстановления еще один порушенный храм.

В Подгорах я бывал, место уникальное по своей красоте, как же тут отказаться.

В то время я тоже не смог оказаться в стороне от всего, что происходило со страной и с Церковью. В Самаре нашлись энтузиасты нового переустройства общественной жизни – они занялись созданием одной из первых в стране независимых телекомпаний. Назвали ее – СКАТ, что значит Самарская кабельная телекомпания. Во главе ее встал бывший заместитель начальника областного управления связи по радио и телевидению, который в этой должности проработал 23 года, – Николай Пантелеевич Фоменко (совсем недавно ему исполнилось 100 лет!).

Он предложил мне стать главным редактором, но я отказался, понимая, что опять влезу в административную работу, которая лишит возможности заняться моим основным делом жизни – писательством.

СКАТ показывал фильмы, которых не увидишь и в кинотеатрах – тут тебе и Марлон Брандо, и Грегори Пек, и Мэрилин Монро, – все подавалась, конечно, с комментариями, под специальными рубриками, в специальных программах.

И очень быстро СКАТ стал самым популярным телеканалом, который смотрела буквально вся Самара. СКАТ хоть и задумывался как кабельный телеканал, но по существу стал эфирным, как другие.

А я, познакомившись достаточно хорошо с Фоменко, уговорил его на создание первой в нашей стране православной телепрограммы «Путь», которую и вел в течение почти десяти лет.

Это пояснение пришлось сделать, потому что без него дельнейшее мое повествование во многом будет непонятно читателю: почему мне было дозволено вступать в острые дискуссии, например, по половому воспитанию школьников, по вопросам абортов у тех же старшеклассников и студентов и т.д. Такие проблемы я стал поднимать в программе «Путь» совместно с нашей епархией, согласовав и получив благословение владыки Сергия (Полёткина).

Самым деятельным участником этих, не только образовательных, передач стал священник Евгений Шестун. К тому времени он уже протоиерей, а потом и архимандрит Георгий, духовник Заволжского Свято-Ильинского женского монастыря. Потом он станет и игуменом основанного им Заволжского мужского монастыря во имя Святого Живоначального Креста Господня, который возникнет в нескольких километрах от женского монастыря.

Но все это будет потом, а сейчас я добираюсь на теплоходике «Москвич» через Волгу, из Самары – в Подгоры, иду пешком вдоль берега, поднимаюсь на горку, вижу полуразрушенный храм из красного кирпича – это и есть церковь Ильи Пророка, в которую меня с оператором и пригласил отец Евгений.

…В полуразрушенном храме на небелёных стенах висят иконы, уже есть иконостас, но крыша еще временная, кое-где с трещинами, в которые просачивается вода – на стенах видны подтеки. Полы из некрашеных досок, только что постеленные. В щели стен задувает ветер – это видно по тому, как колышется пламя свечей.

На стенах висят иконы, но крыша временная, кое-где с трещинами, в которые просачивается вода. В щели задувает ветер – это видно по тому, как колышется пламя свечей

Народ стоит в основном местный – бабушки, редко дедушки. Но есть и «дачники», те из горожан, что купили здесь дома. Местные с неудовольствием поглядывают не только на нас, «телевизионщиков», но и на нового батюшку – отца Евгения они приняли настороженно, не понимают, почему он появился здесь вместо батюшки, к которому привыкли.

Но служба идет, хор, всего из нескольких певчих из нашего храма, поет, как обычно, мягко и молитвенно, и пение как будто трогает местных – лица их становятся спокойнее, светлее, настороженность уходит.

Или это мне только кажется?

Или я хочу видеть, что местные уже поняли, кто такой новый их батюшка, что он прислан сюда, чтобы достроить храм, который уже столько лет стоит сиротливый, неприбранный – никак не мог завершить стройку прежний настоятель.

А при отце Евгении уже и иконостас приобрел завершенный вид, и в киоты новые оделись главные храмовые иконы.

Батюшка хочет, чтобы больше людей узнало, что здесь не только восстановится храм, но это заповедное место украсится монастырём. И тогда село обретет новую жизнь, станет местом, привлекательным не только для туристов, но и для тех людей, которые пронимают, что такое молитва.

Особенно если она монашеская.

Ведь монахи – это те люди, которые спасали Россию из века в век, из поколения в поколение.

Казалось бы, их всех истребили физически.

Но нет, они выжили – и на Соловках, и в рудниках Казахстана и Сибири, на лесоповалах и в шахтах, в нечеловеческих условиях продолжала звучать их молитва, с которой они шли на смерть во имя Христа-Спасителя, Родины, России.

Монахи первыми чувствуют гниль общества, первыми встают на молитву днем и ночью, чтобы истребить эту гниль, и их слышит Господь и Богородица.

Святой праведный Иоанн Кронштадтский взывал:

«Сердце кровью обливается, когда видишь, что происходит с Россией».

А о монашестве сказал так:

«Монашество – это самое высокое, самое чистое исповедание христианства в духе истины. Каждый должен осознавать, что монашество основано не на ненависти к жизни, как пытаются это представить вольные или невольные клеветники, а на любви к жизни, любви всеобъемлющей, не терпящей греха, ибо грех – это страшное искажение жизни, отвратительная болезнь и загнивание».

«Вот, что говорил и писал ваш любимый Пастырь, дорогой отец Евгений. Именно они, монахи, и держат мир свой молитвой, вы же сами говорили. Скажете ли сегодня это вашим новым прихожанам?»

Примерно так думал я, глядя на пламя свечи, которая горела у аналоя, на подсвечнике.

Пламя то пригибалась долу, грозя затухнуть.

То снова выпрямлялось и светило ярко.

Но ненадолго.

Опять пригибалось.

Опять выпрямлялось.

Я смотрел на эту свечу как завороженный.

Мне она казалась метафорой всего, что здесь происходит.

Проповедь отца Евгения была, сколько я помню, такой, что местные сначала удивились, а потом стали с особым вниманием слушать. У некоторых дачников после службы я увидел приветливые улыбки, когда они подходили к Кресту.

А свеча все горела.

И потухла только после того, как ее загасила служительница, вытирая с медного высокого подсвечника оплавленный воск.

Когда после службы беседовали с отцом Евгением, я рассказал ему про свечу.

Вспомнил и любимого мною Аполлона Майкова, который дружил с Федором Михайловичем Достоевским. Прочел стихотворение Майкова, которое предложил использовать в передаче:

Дорог мне, перед иконой,
В светлой ризе золотой,
Этот ярый воск, возжженный
Чьей – неведомо – рукой.

Знаю я: свеча пылает,
Клир торжественно поет:
Чье-то горе утихает,
Кто-то слезы тихо льет,

Светлый ангел упованья
Пролетает над толпой…

Этих свеч знаменованье
Чую трепетной душой:

Это – медный грош вдовицы,
Это – лепта бедняка,
Это… может быть… убийцы
Покаянная тоска…

Это – светлое мгновенье
В диком мраке и глуши,
Память слез и умиленья
В вечность глянувшей души…

Стих отцу Евгению понравился.

.. Я и сейчас вижу эту свечу, её пламя, которое колеблется, но не гаснет, всё светит и светит, вопреки всем ветрам, даже бурям.