«Большое видится на расстоянии…». К 20-летию кончины архиепископа Александра (Тимофеева)

В праздник Рождества 2003 г. после ночной Литургии во сне скончался архиепископ Саратовский и Вольский Александр (Тимофеев). Ректор Московских духовных школ, занимавший другие высокие должности в Русской Православной Церкви Владыка Александр оказался свидетелем и участником очень важных событий, происходивших в стране и Церкви на рубеже столетий. Безусловно, он может быть отнесен к числу выдающихся людей Церкви последней четверти XX века. Вероятно, сейчас, по прошествии двух десятилетий после его кончины масштаб его личности становится более понятным, и результатам его деятельности можно дать более правильную оценку. О жизненном пути архиепископа Александра, его душевных качествах, трудах и надеждах мы беседуем с Преосвященным Симоном, епископом Шахтинским и Миллеровским, хорошо знавшим Владыку Александра в его церковном служении и повседневной жизни.

- Ваше Преосвященство, история, как известно, все расставляет по своим местам. С течением времени меняются оценки самых выдающихся людей своего времени. Изменяется взгляд на их личность, характер, результаты деятельности. Скажите, какое впечатление, возникшее у Вас в момент встречи или в первое время знакомства с архиепископом Александром, не изменилось и сейчас через двадцать лет после его ухода из жизни?

- Первое и сохранившееся до сего дня впечатление от Владыки Александра, впечатление, которое лежит поверх всех последующих оценок его характера, замыслов, дел, – это образ русского архиерея. Властного, несокрушимого в вере, волевого, внушающего священный трепет архиерея! И это несмотря на то, что большую часть своего архиерейства, он занимал номинальную или, как иногда говорят, титульную кафедру епископа Дмитровского, занимаясь по преимуществу руководством Московскими духовными школами. Сравнивая, вольно или невольно, других архиереев с Владыкой Александром, или примеривая себя к его образу, я вспоминаю слова современника Пушкина писателя Николая Греча о императорах Александре I и Николае I. Вот, говорит Николай Греч, – император Александр Благословенный, всем хорош, но уж чересчур мягок. А государь Николай Павлович, только взглянет, так поневоле запоешь: «Боже, царя храни»… Могу засвидетельствовать, что Владыка Александр мог взглянуть таким особенным взглядом, что не только семинаристу или проштрафившемуся священнику, но и большому руководителю хотелось тут же потупить взор и затянуть что-нибудь религиозное… При этом он не считал себя этаким «князем Церкви», и шагу не желавшим сделать без подложенного орлеца. Нет, в нем не было нисколько важной напыщенности, спеси, и чувство самоиронии ему было знакомо. Это было уважение к священному сану, понимание статуса, который мог быть использован для блага Церкви.

- Владыка, Вам довелось учиться в Саратовской Духовной Семинарии, когда ее ректором был архиепископ Александр. Что Вы можете сказать о его деятельности на ниве религиозного образования?

- Да, Владыке Александру пришлось стать не только правящим архиереем, но и ректором открытой за три года до его назначения Саратовской Духовной Семинарии. Она была едва ли не первой духовной семинарией, открывшейся в России после прекращения гонений на Церковь. Владыка Александр рассказывал, с каким трудом Учебный комитет Московской Патриархии, который он возглавлял, готовил решение Синода об открытии семинарии именно в глубоко провинциальном Саратове. Решение оказалось верным, и семинария в Саратове довольно быстро набрала силу. Здесь проявилось воля, мудрость, огромный жизненный опыт архиепископа Пимена (Хмелевского) и безудержная энергия первого ректора протоиерея Николая Агафонова. Но Владыка Пимен умер в декабре 1994 г., следом за ним ушел епископ Нектарий (Коробов), и большую часть периода от архиепископа Пимена до архиепископа Александра Саратовская епархия находилась во временном управлении соседних архиереев. Поэтому первые три или четыре года в новейшей истории Саратовской Духовной Семинарии были временем героической борьбы за выживание. Владыке Александру даже с учетом его многолетнего опыта руководства Московскими духовными школами пришлось отдать Саратовской Духовной Семинарии большую часть своих душевных сил. Приходилось решать многочисленные материальные проблемы, например, ремонт здания постройки 1837 года, доставшегося семинарии в удручающем состоянии. Организация питания и быта семинаристов тоже требовали постоянного внимания. Протоиерей Николай Агафонов иногда от безысходности выпрашивал грузовик у кого-нибудь из своих друзей и ехал по приходам Мордовии, в которых он раньше служил, прося, Христа ради, подать картошки, тыквы и какой-нибудь другой простой снеди. Владыка Александр просить стыдился, а епархиальные доходы в 1990-е годы едва позволяли сводить концы с концами. Конечно, он мог, если не усовестить настоятелей крупных приходов, то «яко лев» рыкнуть на них, и они в итоге раскошеливались. Но все это требовало очень крепкой воли…

Другая большая проблема – организация учебного процесса. В университетском городе Саратове было очень непросто найти преподавателей даже общих, нецерковных дисциплин, а имеющееся в наличии духовенство, большей частью немолодого возраста крепко подзабыло, чему обучалось в послевоенных духовных школах. Поэтому преподавательская корпорация семинарии находилась все время в динамическом состоянии. Преподаватели, приезжали, уезжали, привлекались местные кадры, как из среды духовенства, так и из числа светской профессуры. Но учебный процесс все время совершенствовался, уровень образования рос.

Здесь следует отметить еще одну важную вещь. Протоиерей Николай Агафонов, из всего Священного Писания любивший более всего строку «Се творю все новое» (Откр. 21,5) и харизматичные члены его команды, кажется, ставили своей задачей подготовку кандидатов для поступления в Духовные академии. Владыке Александру нужны были, прежде всего, приходские священники. Поэтому обучение должно было стать еще и воспитанием. Это сейчас мы называем учащихся наших духовных школ студентами, а тогда они именовались воспитанниками. И архиепископ Александр старался сделать так, чтобы это слово не было пустым звуком.

Относясь с уважением к светским специалистам и привлекая их к работе в духовных школах, архиепископ Александр все же отдавал предпочтение преподавателям в священном сане. По его мнению, именно они наряду с конкретными знаниями могли передать воспитанникам тот опыт церковности, который молодые люди не получили в своих семьях. Какие-то жизненные истории, воспоминания о праведниках, о положении Церкви в советское время, о священниках старого поставления, об архиереях прошедших лагеря, – все это было важно для формирования будущего пастыря. И особенно важно это было именно в 1990-е годы, когда общество наше находилось в состоянии крайней нравственной дезориентации.

В Саратове Владыка Александр часто мечтательно вспоминал профессоров Московских духовных школ. Помню, с каким уважением, даже благоговением он рассказывал о протопресвитере Виталии Боровом, преподававшем в МДА весьма специфическую дисциплину – византологию, в которую входят и гражданская история Византии, и история Церкви, и церковное искусство, и многое другое. Отец Виталий, и в девяностолетнем возрасте сохранивший ясность мысли и компьютерную память, вызывал у него настоящее восхищение. Идеалом преподавателя для архиепископа Александра был профессор-протоиерей, специалист в какой-то конкретной области знания и одновременно священнослужитель с глубоким пониманием церковной жизни.

- Любители быстрых побед и при жизни, и особенно в первые годы после смерти упрекали архиепископа Александра в бездеятельности и равнодушии к новым формам церковной деятельности, которые успешно развивались в пресловутые 1990-е годы. В последующем эти разговоры приутихли, но скажите, Владыка, насколько справедлива или несправедлива эта оценка?

- Те, кто упрекает Владыку Александра в бездеятельности, плохо представляет, в каком состоянии находилась Саратовская епархия после двух лет отсутствия постоянного правящего архиерея. Кроме того, у него был принцип: прежде чем затевать, что-то новое, необходимо навести порядок в старом. А «старого» у него было очень много. Например, архиерейская резиденция, точнее, два полутораэтажных деревянных дома Епархиального управления, с которыми по изношенности могло соперничать только здание духовной семинарии. Или почти десяток приходов в районах области, где настоятели настолько уверовали в «перестройку и ускорение», объявленные по телевизору, что заложили фундаменты огромных храмов, но не сумели подняться выше цоколя. Со всем этим нужно было что-то делать! Очевидно, что меньше всего Владыка искал комфорта для себя. Все восемь лет пребывания на Саратовской кафедре он прожил в двух небольших    комнатках в семинарии. Кабинет, правда, у него был огромных размеров, но ведь это, все равно, официальное помещение.

Что касается участия в различных общественных мероприятиях, куда стало модно звать православных священнослужителей, то здесь он не хотел умалить высоту архиерейского сана. Роль свадебного генерала, красивой декорации, ритуального придатка была для него совершенно невозможной. Кроме того, у него была очень тонкая духовная интуиция. Степень ее развития доходила до прямой прозорливости. За многими общественными инициативами, в том числе и исходящими из духовного ведомства, он видел только личные амбиции, плохо замаскированное честолюбие и полное отсутствие ответственности за результат. В «прорабах перестройки» он прозревал будущих банкиров и просто брезговал иметь с ними какие-то общие дела.

По долгу предыдущего послушания на посту ректора Московских духовных школ ему приходилось иметь дело с представителями довольно высокопоставленной советской номенклатуры. Он знал неторопливость, осторожность этих людей, а самое главное их ответственность за всякое высказанное слово. Будучи церковным человеком, он признавал ценность иерархии. Новые деятели представлялись ему какими-то несерьезными мечтателями, легкомысленными ораторами, рисковыми игроками, не готовыми платить за проигрыш.

Получив предложение об открытии монастыря, он думал о том, откуда возьмутся насельники и чем они станут жить. Искреннее желание благочестивых жителей какого-нибудь села открыть приход навевало размышление о том, как долго продлится этот порыв, правильно ли будет оборудовать храм в полуразрушенном магазине или кинотеатре?

Он хорошо понимал, что ресурсы всегда ограничены, что и епархия, и приход не могут одинаково хорошо работать на разных направлениях. Поэтому, он всегда настороженно относился к отчетам бодрых настоятелей, взахлеб рапортовавших и о катехизации, и о работе с молодежью, и о волонтерском движении, и о духовной помощи падшим, но раскаявшимся женщинам.

Заботясь всегда и во всем о благе Церкви, он боялся уронить ее достоинство, скомпрометировать Церковь неосторожным участием в чем-то не то чтобы сомнительном, но не настоящем. И в этом отношении он точно следовал Евангелию, которое смеется над человеком, объявившем городу и миру о строительстве башни, но сумевшем возвести одно только основание (Лк. 14, 28-30).

- Можно ли сказать, Владыка, что архиепископ Александр имел особую харизму церковного администратора?

- Думаю, что нет. Он был слишком щепетильным в выборе средств, для того чтобы быть тем, кого мы сейчас называем «эффективным менеджером». Но, не имея харизмы, он был хорошим администратором, потому что был хорошим монахом. Ведь заставить подчиняться может только тот, кто сам умеет это делать. Владыка был хорошим монахом, прежде всего в том отношении, что всегда подчинял личную волю воле Церкви. Бо́льшую часть своей церковной жизни он посвятил духовным школам. Но он никогда не говорил, вот, мое предназначение быть инспектором или ректором Московской Духовной Академии. Когда Синод отстранил его от этой работы, он, безусловно, тяжело это переживал. Но не как личную катастрофу, а как проблему профессионального образования в Русской Церкви: кто придет на его место?, какие цели будут поставлены?, как изменятся приоритеты учебного процесса?, каким будет новое поколение русских священников? И когда Синод направил его организовывать новую епархию в мусульманской Адыгее, он без всякого даже внутреннего сопротивления отправился на Кавказ. Слово монах происходит от греческого слова монос – один. И Владыка Александр, был монахом еще и в том понимании, что его личность имела единственный четко обозначенный внутренний стержень – служение Церкви. Эту жизненную позицию он старался сформировать и у учащихся духовных школ. И более всего его огорчало, когда он видел, что будущий священник только отчасти отдает себя Церкви, что личный интерес, каким бы возвышенным он ни казался, преобладает в его целеустремлениях.

Монах обречен на одиночество. И наблюдая за Владыкой Александром, я, совсем молодой тогда человек, начинал понимать, почему монашество считается подвигом. Владыка при всей личной расположенности к какому-то человеку не позволял ей перейти в привязанность. Интересы Церкви, во всяком случае, в том виде, как он их понимал, были для него важнее личных отношений. Он умел закрывать за собой дверь, умел отдалять от себя того, кто в чем-то оказывался неполезным для Церкви. При этом в нем не было ни малейшей злопамятности или мстительности. Любой как бы наказанный, то есть переведенный на другой приход священник, при изменении обстоятельств мог вернуться на свое место.

- Спасибо, Владыка! Из таких воспоминаний складывается достоверный портрет архиепископа Александра (Тимофеева). Чтобы Вы хотели добавить к тому, что уже сказали, отвечая на наши вопросы?

- Я познакомился с Владыкой Александром в годы, которые принято считать сломом эпох. Собственно говоря, сломалась одна, советская эпоха, которая многим представлялась временем полного подчинения Церкви враждебно настроенной по отношению к ней государственной власти. В то же время в условиях почти тотального идеологического контроля в Церкви в то время было немало искренних, верующих, деятельных и духовно одаренных священнослужителей. Безусловно, Владыка Александр был одним из таких архиереев. Для меня это является подтверждением слов Евангелия: «Дух дышит, где хочет» (Ин. 3,8). То есть, для Святого Духа нет никаких препятствий, и Церковь, как мы видим, может полноценно жить в самое неудобное историческое время. Какие глубокие статьи публиковались в то время в «Журнале Московской Патриархии», какие профессора преподавали в наших духовных школах! Поэтому я благодарен Владыке Александру еще и за то, что в начале моего духовного пути на примере его жизни я очень ясно понял, что Церковь будет существовать всегда, что никакие «врата ада» ее никогда не одолеют. И даже в конце времен, при завершении человеческой истории, она не исчезнет, а просто сольется с Небесной Церковью на новой земле и под новым небом!