НЕЧАЯННАЯ РАДОСТЬ ПОЭТА ВЛАДИМИРА КОСТРОВА

…Не злость, как костыль, в эту мёрзлую землю забить.
Не жить, утверждаясь в своём самомнении мнимом,
А думать и думать, а пуще страдать и любить,
С нечаянной радостью понятым быть и любимым.

С поэтом Владимиром Костровым меня в свое время познакомил ... Пушкин. Как такое может быть, спросите вы, ведь Владимир Андреевич – наш современник, ушедший совсем недавно.

Такого не может быть, конечно, но именно так и было.

Итак, интересуясь ранним лицейским творчеством Пушкина (чтобы лучше понимать продолжение, необходимо всмотреться в начало), я обратила внимание на первое в его жизни опубликованное произведение: пространное стихотворение «К другу стихотворцу»^[1]. Оно адресовано Вильгельму Кюхельбекеру. 15-летний Александр полушутливо увещевает друга, решившего ступить на поэтическую стезю: «На Пинде лавры есть, но есть там и крапива». В качестве примера горькой судьбы стихотворца Пушкин упоминает некоего Кострова, который «на чердаке безвестно умирает» и предан могиле «чуждыми руками». Причем этот Костров вместе с некоторыми другими противопоставляется напыщенным бездарным графоманам как поэт подлинного таланта и призвания.

Мне стало интересно, конечно: что за Костров? Имени в пушкинском тексте не было, и я набрала в поисковике просто: «поэт Костров». И поисковик выдал мне поэта Кострова Владимира Андреевича (1935–2022). И я прочитала:

Мы – последние этого века,
Мы великой надеждой больны.
Мы – подснежники. Мы из-под снега,
Сумасшедшего снега войны.

Доверяя словам и молитвам
И не требуя блага взамен,
Мы по битвам прошли как по бритвам,
Так что ноги в рубцах до колен.

И в конце прохрипим не проклятья –
О любви разговор поведём.
Мы – последние века. Мы – братья
По ладони, пробитой гвоздём…

Про того Кострова, который умер на чердаке в допушкинскую еще эпоху, я на время призабыла. Просто читала и читала стихи своего современника, так явственно и так таинственно перекликавшиеся с пушкинскими:

В снежных шубах лесное боярство.
Горностайна позёмка полей.
Может, главное наше богатство –
Вольный ветер Отчизны моей.

Если боль твою душу недужит,
Если память уснуть не даёт,
Он завьюжит тебя и закружит,
И в кирпичной трубе отпоёт.

Он за полу потянет как нищий,
Он заплачет в дупле как дитя,
Просквозит, расцелует, освищет,
Над Великой равниной летя.

В небе волчьей луны полукружье,
Лес и поле, крутая зима,
И в глазах промелькнут Заветлужье,
Колокольный Валдай, Кострома.

Впрочем, Владимир Андреевич сам помог мне разгадать загадку того, стародавнего Кострова. Он упоминает своего однофамильца в одном из стихотворений. Ермил Иванович Костров, поэт и переводчик эпохи классицизма, «выходец из волости лесистой, бражник, сочинитель, острослов», первый, кто предложил Гомеру спеть «Илиаду» на языке россов.

Весьма колоритная личность, но о нем нужно рассказывать отдельно. Вернемся к Кострову наших столетий.

Не трогайте жанр, излучающий жар.
Поленья рассудка в пыланье напева.
Поверьте, проверьте: поэзия – шар,
Поедешь направо – приедешь налево…

Впрямь, шар земной: поехали от Пушкина через Кострова к Кострову – и приехали от Кострова к Пушкину. Владимир Андреевич Костров более сорока лет возглавлял Международный Пушкинский комитет по проведению праздников поэзии, был вице-президентом международного Пушкинского фонда «Классика» и одним из инициаторов объявления дня рождения Пушкина (6 июня) Днем русского языка. Полушутя – но на самом деле очень серьезно – Костров называл себя придворным Пушкина и добавлял, что и дворником у него послужить был бы рад^[2]. И стихи его, посвященные Александру Сергеевичу, совершенно замечательны:

…Разве всё – высокий крест у храма
И лампады негасимый свет,
Если наше будущее – драма,
Он – её завязка и сюжет.

Быть ему всегда с народом вместе,
Как простой рубахе с кушаком.
Вечные слова «невольник чести» –
Так не скажешь больше ни о ком.

Вслед ему другим идти за славой,
Петь и не стыдиться поздних слёз.
Видишь, посреди рябин кровавых
Встали свечи белые берёз…

Владимир Костров родился в прозвучавшем уже здесь Заветлужье, в Костромской области, в деревне Власиха (ныне этой Власихи не существует, как и многих других деревень и сел) в крестьянской семье. О детстве одном из своих радиоинтервью рассказывал так:

«Деревня расположилась в междуречье Ветлуги и Вохмы. Реки чистые, “питьевые”. Много рыбы. В деревне было сорок домов с палисадниками. Вокруг могучие еловые и сосновые леса, берёзовые рощи… Дедушка Евтихий Вуколович^[3] и бабушка Анастасия Тимофеевна были глубоко религиозные люди...

…Мама моя, Варвара Евтихиевна, была удивительной рассказчицей. Хорошо пела. Играла на балалайке. Родные много читали мне. К пяти годам, самостоятельно освоив грамоту, самым одержимым читателем в семье стал я.

Я благодарен маме, бабушке, дедушке. Той среде, в которой рос. Это всё я совместил в себе.

Родился на печке, на лежаке. Через несколько дней бабушка и мама крестили меня в чёрной бане. Обряд и молитву совершил частнопрактикующий поп, отец Серапион. Это было время, когда церкви позакрывали. Наша тоже была закрыта и забита».

Это рассказ в прозе, а вот о том же – в стихах, опубликованных за девять лет до смерти: семя, всеянное при крещении в условиях советской «зимы», долго ждало своего часа… Но взошло вовремя, и человек пережил прозрение:

Морозным вздохом белого пиона
Душа уйдёт в томительный эфир…
Молитвою отца Серапиона
Я был допущен в этот горький мир.

Был храм забит^[4] — меня крестили в бане,
От бдительного ока хороня.
Телёнок пегий тёплыми губами
В предбаннике поцеловал меня.

И стал я жить, беспечен и доверчив,
Любил, кутил и плакал на износ.
Но треснул мир, и обнажилась вечность.
Я вздрогнул и сказал: «Спаси, Христос!»

Спаси, Христос! Кругом одна измена,
Пустых словес густые вороха.
Свеченье молока и запах сена
Смешались с третьим криком петуха.

Ликует зверь… Спаситель безутешен,
Но верю, что не отвернётся Он,
Всё знающий: кто праведен, кто грешен.
Он вороньё отгонит от скворешен…
Тяжёл твой крест, отец Серапион.

Ученица Владимира Андреевича Валентина Патронова провела целое расследование^[5], чтобы выяснить, кто же такой отец Серапион. И пришла к выводу: речь идет о последнем настоятеле Свято-Покровского Авраамиево-Городецкого монастыря архимандрите Серапионе (Михайлове), умершем в ноябре 1942 в тюремной больнице города Чистополя. Да, крест отца Серапиона оказался тяжелым…

А крещеный мучеником деревенский мальчик, окончив сельскую школу, приехал в Москву и поступил на химфак МГУ. Еще в студенческие годы начал заниматься в литобъединении, которым руководил поэт-фронтовик Николай Старшинов. В феврале 1957 года в журнале «Юность» состоялась первая публикация Владимира Кострова. Закончив МГУ, он работал инженером на Загорском оптико-механическом заводе, занимался научно-исследовательской деятельностью, синтезом поляризационных пленок. Как пояснил сам поэт в одном из своих интервью, сейчас без этого не было бы плоских экранов телевизоров, жидкокристаллических приборов и многого другого. У изобретений химика Кострова оказалось большое будущее. В 1960-х годах он заведовал отделом в популярном журнале «Техника молодежи». Владимир Андреевич любил науку и не находил противоречия меж нею и литературой, потому что видел поэзию во всём. Можно сказать точнее: поэт Костров воспринимал поэзию онтологически, проникая, таким образом, в корень мироустройства. Поэзия, т.е. поэтичность делаемого была для него своего рода знаком качества любого труда, приобщения земной работы к Вечности:

«Это вечная нить Ариадны, которая проходит через тысячелетия, связывает нас с красотой мира»^[6].

…И все же тяга к словесному творчеству оказалась сильнее: Владимир Андреевич вступил в Союз писателей, закончил Высшие литературные курсы при Литинституте имени Горького… Ну а дальше – внешне вполне благополучная жизнь успешного литератора, поэта, переводчика, профессора Литинститута, востребованного общественного деятеля, многими любимого и уважаемого человека, семьянина. Но почему я пишу «внешне»? Потому что, чем больше читаешь Кострова, тем лучше видишь, что доставшуюся ему эпоху со всеми ее переломами, кризисами и катастрофами он вынес воистину как крест; что всё происходившее он пропускал именно через сердце, а не через какие-то поверхностно-эмоциональные слои психики. Вот стихи эпохи первой чеченской кампании:

Не банкира, не детей Арбата,
Не актёра в маске какаду –
Я простого русского солдата
Вижу в телевизорном бреду.

Вот он курит. Вот он щи хлебает.
Вот вскрывает банку тесаком.
Вот окоп себе как крот копает,
Вот стоит, пленённый, босиком.

Отключаю сникерсы, кроссовки,
Номинаций подлые ходы,
Наглые обжорные тусовки,
Эти бюсты, ляжки и зады,

Речи президента и премьера,
Телекомментаторов враньё.
Ты – мой сын, солдат, ты – боль и вера,
Горе неизбывное моё.

В эпоху более раннюю Кострова причислили к «тихим поэтам» – в отличие от «громких», продвинутых и умеющих себя подать… каковых он и сам не жаловал:

Громок ты и успеха достиг,
и к различным эстрадам притёрся.
Только русский лирический стих
вроде как-то стыдится актёрства.

Словно скрежет железа о жесть,
словно самая пошлая проза,
неуместны заученный жест,
модуляция, дикция, поза…

Но надо понимать, что означает в данном случае слово «тихий». Это ведь не только про личную скромность и не просто про тишину над лугами. Цветаевское определение тишины – «не отсутствие звуков, а отсутствие лишних звуков» – имеет прямое отношение к той тишине, которую поэт стяжал в своем сердце. Отсутствие лишнего: той самой суеты, позы, тщеславия, самолюбования. Смирение, простота и благоговение – перед родной землей, перед отчим домом, перед людьми, из которых сам произошел:

…Грустная и кроткая природа,
Вот она – стоит у огорода
маленькая седенькая мать.

Рядом папа крутит папиросу.
Век тебя согнул как знак вопроса
и уже не разогнуть спины.
Здравствуй, тетка, божий одуванчик,
это я – ваш белобрысый мальчик.
Слава Богу, слезы солоны.

Вашими трудами, вашим хлебом
Я живу между землей и небом.
Мамочка, ты узнаешь меня?
Я твой сын! Я овощ с этой грядки.
Видишь – плачу, значит, всё в порядке:
Если плачу, значит, это я.

Смирение поэта в том, что поэзия для него – не порождение собственного исключительного «я», но нечто, живущее на свободе, на той самой русской воле… И если прилетающее иногда к нему, поэту, то лишь по своему вольному и непредсказуемому выбору:

То в ночи она вспыхнет как спичка,
А в стихе тугодумном умрёт…
Ах, поэзия, вольная птичка –
Где захочется, там и поёт.

Как порывы весеннего ветра,
К педантизму любому глуха,
То сверкнёт в чертеже геометра,
То засвищет в рожке пастуха.

О, не молкни свободное пенье.
И в столице, и в тёмном лесу.
Ах, оставьте душе оперенье
И в глазах сохраните слезу.

И всё жду я её по привычке,
Вот уж иней блестит на стерне.
Я бы умер в чужой стороне —
Там ведь нет этой маленькой птички.

Русское слово, литература, поэзия становятся для поэта лекарством, утешением, дарят свет и надежду в самые трудные времена:

Когда мне становится грустно,
Когда невозможно уже...
Читаю.
От лирики русской
Рассвет наступает в душе.

Как будто бы солнышко брызнет,
Надежду неся и привет.
В ней нет отчужденья от жизни
и едкого скепсиса нет.

Как будто бы полем в тумане
Идёшь, погрузившись до плеч, –
Врачует,
Колдует,
Шаманит
Широкая русская речь.

Она превращается в чувство, –
Нет выше на свете судьи,
Чем это великое чудо
Единой народной судьбы.

И горы крутые покаче,
И в осени больше огня.
И нету на свете богаче
и нету счастливей меня!

На этом стихотворении Кострова мне хочется остановиться, чтобы сказать: перед нами духовный портрет русской литературы как явления. Едкий скепсис, гордое отчуждение от жизни и людей, высокомерное осуждение ближних, искренних (в изначальном церковнославянском значении этого слова), отвращение и брезгливость – это не в ее традиции, это не про нее. И, конечно, сам Костров – кость от кости этой поэзии:

Что может знать чужак о полной русской воле?
Судить или рядить об этом не дано.
Пора идти гулять: сегодня ветер в поле
И дождь стучит в окно.
Безлюдно и темно.

Тут сам не разберёшь, как можно жить иначе.
Зачем тебе любовь пространства дорога?
Далёким куликом о чём болота плачут?
О чём шумит тайга?
О чём поют снега?

Здесь просто и легко остаться неизвестным,
любить сквозящий свет и вяжущую тьму.
И разум не смущать вопросом неуместным:
Зачем и почему?
Затем и потому!

Здесь надо сказать и о перекличке Кострова с Гоголем, с его знаменитой «птицей-тройкой» (потрясающей силы стихотворение «Кони русские»), и о связи Кострова с Тютчевым. Это не просто связь, но глубинное родство. Дмитрий Шеваров, приводя цитаты из того и другого, показывает их совпадения^[7]. Владимир Андреевич переводил на родной язык стихи Тютчева, написанные тем по-французски, и его переводы («Мы шли с тобой вдвоем…», «С велением судьбы нам спорить бесполезно», «Вам не к лицу, мой друг, носить наряд неброский» и другие) считаются наиболее близкими, созвучными Федору Ивановичу. Но, конечно, Тютчев для Кострова был, прежде всего великим гражданином России как духовной державы – и он чувствовал свой долг перед предшественником:

Пламя первой листвы на обугленных сучьях.
Стон последней любви в журавлиных созвучьях.
Русской белой метели сияющий храм.
Не ошибся ли Фёдор Иванович Тютчев,
Завещавший любимую Родину нам?

(…)

На краю горизонта годов неминучих
Вижу чистый просвет в накопившихся тучах,
Словно вызов грозящим земле временам.
Это он. Это Фёдор Иванович Тютчев,
Луч надежды с небес посылающий нам.

Совершенно удивительны стихи Кострова о любви. Они бывают драматичными, трагическими, они могут говорить о надломе, о столкновении двух слишком разных миров, о чем-то потерянном, чего теперь уже не нужно искать, но и не искать нельзя…Но они всегда – бесконечно добрые, ограждающие. Охраняющие… вот именно, любящие. Самолюбивой обиды, болезненной сухости и злости мы в них не найдем. А лучшее стихотворение посвящено супруге Галине Степановне^[8]:

Полон взгляд тихой боли и страха,
Что тебе я могу обещать?
На пространстве всеобщего краха
Обещаю любить и прощать.

Всей судьбою своей окаянной
Обещаю не прятать лица.
Обещаю любить постоянно,
Обещаю прощать до конца.

Ты в глазах у меня не седая,
Ты смеёшься, беду отводя,
Вся желанная, вся молодая,
В тонких линзах из слёз и дождя.

Прогони эту злость и усталость,
Нас вдвоём и судьбе не избыть.
Всё пропало, а сердце осталось,
Обещая прощать и любить.

Мне сложно сказать, как пролег путь поэта Владимира Кострова к Православию – он не был склонен об этом рассказывать. Ясно только, что это был именно путь – и что пройти по нему властно заставляла эпоха исторических катаклизмов:

Время гудит над дорогой метельной,
Словно не хочет тепла и добра.
И надеваю я крестик нательный –
Каплю надежды из серебра.

А в стихотворении «Видение на озере» капля надежды становится озером, природа – своего рода речью, которую Творец обращает к человеку:

Чтобы за подземными трудами
Не разъединились дух и плоть,
Небосвод с луною и звездами
Опрокинул в озеро Господь.

Чтобы жизнь коротенькая наша
Поняла, кто с нею говорит,
Влагою наполненная чаша
Плавится, искрится и горит.

Чтоб с неколебимым постоянством
Ободрить и вразумить людей,
Он пустил в надводное пространство
Пару белоснежных лебедей.

Чтоб сказать, что красота всесильна,
Как любовь, стучащая в крови,
Птицы спрятали друг другу в крылья
Золотые головы свои.

Господи, яви такую милость,
Чтобы вновь увидеть удалось,
Как ночное озеро светилось,
Чтобы нам, как лебедям, любилось,
Чтобы сердце пело и рвалось.

Чтоб, как знак невидимой опоры,
К нам на предстоящие века
Плыл ваш благовест, Святые горы,
И сияли вы издалека.

Это стихотворение созерцательное, но в иных стихах христианин Костров говорит воистину как библейский пророк, не только напоминающий людям о Божией каре, но и призывающий ее, и готовый понести ее вместе со всеми:

Укрепись, православная вера,
И душевную смуту рассей.
Ведь должна быть какая-то мера
Человеческих дел и страстей.

Ведь должна же подняться преграда
В исстрадавшейся милой стране.
И копьём поражающий гада
Появится Стратиг на коне.

Что творится: так зло и нелепо
Безнаказанность, холод и глад.
Неужели высокое небо
Поскупится на огненный град?

И огромное это пространство,
Тешась ложью, не зная стыда,
Будет биться в тисках окаянства
До последнего в мире Суда?

Нет. Я жду очищающей вести.
И стремлюсь, и молюсь одному.
И палящее пламя Возмездья
Как небесную манну приму.

Но Господь долготерпит, жизнь продолжается, и человек понимает: ничего из лучшего, из настоящего не погибло, не пропало, всё подлежит возрождению:

Я так скажу и на краю могилы:
О, возродись в душе, благая весть.
Бессилья нет. Есть лишь смятенье силы.
Бесчестья нет. Есть попранная честь…

…Что выгорело, всё засеем снова.
Есть поле, и работа, и судьба.
И протрубить покуда не готова
Архангела последняя труба.

То, что Кострову был сужден столь долгий, необычно долгий для скороживущих поэтов век – тоже мистическая неслучайность. Как говорила его вдова, Галина Степановна^[9], он ушел одним из последних в своем поколении, словно оставался, чтобы проводить в последний путь своих товарищей, любимых людей, друзей:

Когда застынут поезда,
Свист оборвётся соловьиный,
Блеснёт последний раз звезда
Над среднерусскою равниной;

Когда приду я в тот покой,
Где только облака белеют,
О редкой нежности мужской
Всего я горше пожалею.

Товарищ мой, мой друг и брат,
Ты помнишь те часы ночные,
Когда звучали как набат,
Часы обычные, ручные.

Особой ясности полны,
Друг другу души поверяли
И от судьбы родной страны
Своей судьбы не отделяли.

От мелочности далеки,
Когда мы ощущали странно,
Как движутся материки
И как вздыхают океаны…

Поэт Владимир Костров — лауреат многих литературных премий, а также Государственной премии РСФСР (1987). В 2018 году он стал лауреатом Патриаршей литературной премии имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия.

Владимир Андреевич заповедал нам внутренний труд и ту нечаянную радость, которую не сделаешь себе искусственно, которая приходит вольно, сама. Приходит к тому, кто чувствует себя живой частью сотворенного мира и смиренным должником Создателя.

…Как на далёкой звоннице,
Что ветха и мила,
Звонарь, подвыпив, трогает
Чуть-чуть колокола.

И я, Господь меня прости,
Часть леса и травы,
Часть этой знобкой звонкости
И гулкой синевы.

Мне нестерпимо хочется
Быть ветром полевым
И вдалеке играющим
Оркестром полковым.

Или на старой звоннице
С притухшим фонарём
Случайно била тронувшим
Далёким звонарём.